Санскрит, индуизм, тантра (devibhakta) wrote,
Санскрит, индуизм, тантра
devibhakta

Category:

Эрнст Юнгер в Вильфлингене

В 1950 г. Эрнст Юнгер вместе с семьей поселяется в деревне Вильфлинген в Нижней Швабии, где и живет вплоть до своей кончины в 1998 г. Об образе жизни писателя в это время, его увлечениях и контактах рассказывает литературовед и исследователь творчества Юнгера Гельмут Кизель.

Когда Эрнст Юнгер и его супруга Грета переехали в Равенсбург, вскоре стало ясно, что жильё слишком мало (хотя Юнгер расстался с доброй частью своих книг). А значит, тут же начались поиски нового местожительства. Как можно узнать из «Равенсбургского дневника» Молера, подумывали о береге Боденского озера у города Брегенц, затем об Альпах, а после ещё об удобном доме на горе Буссен. Также рассматривался вариант новостройки. Но в любом случае новое жильё должно было находиться в юго-западной Германии и в сельской местности; переезд в большой город принимался в соображение столь же мало, как и возвращение на север, в британскую оккупационную зону. Этк проблему помогла разрешить врач Маргарет Блерш, которая познакомила Юнгера с жившим в деревне Вильфлинген имперским бароном Францем Шенком фон Штауффенбергом, родственником Штауффенберга, покушавшегося на Гитлера. Вильфлинген расположен приблизительно в шестидесяти километрах к северу от Равенсбурга вблизи от Ридлингена; приблизительно в двенадцати километрах к юго-западу от Вильфлингена находится Зигмаринген. В 1950 г. местечко состояло из нескольких крестьянских дворов и ремесленных мастерских, группировавшихся вокруг кирхи с башней, увенчанной куполом в форме луковицы в стиле барокко. На краю деревни находится замок баронов Штауффенбергов, а рядом «главное лесничество», крупное здание, которое в 1728 г. приказал воздвигнуть архиепископ-курфюрст Констанца Иоганн Франц фон Штауффенберг. Вследствие тяжёлого ранения, полученного на войне, Франц фон Штауффенберг проживал в более удобном доме; просторное жильё в замке оставалось свободным, и в середине июля 1950 г. Эрнст и Грета Юнгер смогли в него перебраться, а вместе с ними Армин и Эдит Молер. После своего визита 12 ноября 1950 г. Фридрих Георг Юнгер записал в своём дневнике, что в спальне его брата над кроватью на лепнине XVII в. изображено превращение Актеона, который увидел Артемиду, богиню охоты, во время купания, и в качестве наказания был превращён ей в оленя: «У него уже голова и рога оленя. Собаки уже рвут его на части».
Но также и в этом жилье Юнгер не смог долго оставаться. Когда Франц фон Штауффенберг скончался в ноябре 1950 г., его наследник, Фридрих фон Штауффенберг, дал ему знать, что сам хочет переехать в замок, но предложил ему при этом большой дом в Балингенских Альпах. Наконец, пришли к соглашению, что Юнгер весной 1951 г. переберётся в здание главного лесничества. В письме от 15 апреля 1951 г. Грета Юнгер сообщила Карлу Шмитту: «Из Вильфлингена извещаем, что переезд в главное лесничество оказался весьма благополучным; это замечательный старинный дом с великолепной атмосферой, и нас не окружает, как в замке Штауффенбергов, роскошь, которая на меня постоянно немного давила. Простой воздух мне милее, так как он более ясный».
Главное лесничество представляло собой двухэтажный дом с одиннадцатью помещениями и садом. На первом этаже находились слева от входа в дом спальня, кухня и ещё одно небольшое помещение. Это помещение и обе комнаты справа рядом со входом заняли Армин и Эдит Молер. На чердаке обосновался Карл Александр, который в ту пору посещал ридлингенскую гимназию. На втором этаже жили Эрнст и Грета Юнгер. Здесь находились рабочий кабинет и библиотека, спальня и ванная, а ещё секретариат и архив. Вначале в доме хватало места для книжных полок и витрин с насекомыми; позже пришлось снять помещения по соседству. Сад являлся комбинацией рыночного сада и сада с клумбами с огромными грядками, засаженными самшитом.
Повседневная жизнь Юнгера в Вильфлингене проходила в соответствии с жёстким расписанием: день начинался в восемь с приёма ванны с холодной водой. После этого до десяти часов завтракали, затем следовали два или три часа работы за письменным столом. Обеда, по меньшей мере, в более поздние годы, не было, для этого было времени в обрез. В послеобеденное время Юнгер имел обыкновение долго гулять или работать в саду. Более поздние часы были отданы почте и газетам, собиранию жуков и работе над текстами или чтению. Этим было занято после ужина оставшееся время дня, часто глубоко за полночь. Юнгер вел вторую жизнь в качестве читателя и был, как он любил выражаться, «читателем на длинную дистанцию».
Как можно узнать из записок Эдит Молер, в главном лесничестве получила развитие насыщенная событиями общественная жизнь. Поддерживались хорошие отношения с обитателями замка; друг к другу ходили в гости. Почти ежедневно пребывали посетители. Грета Юнгер охотно устраивала праздники. Богатыми не были, но из-за этого не беспокоились и не были мелочными. Грета отправляла, как пишет Эдит Молер, «постоянно пакеты всем друзьям, у которых в ту пору плохо обстояли дела». Дома Юнгера называли «шефом», и он большей частью казался несколько холодным, но всё же были моменты, когда он, как специально замечает Эдит Молер, сердечно смеялся или «весело насвистывая, спрыгивал по садовой лестнице вниз». Шлихтер уже летом 1949 г. констатировал, что в чертах лица Юнгера можно наблюдать «большую человечность» и «определённое разрыхление». Также и Банин дважды заметила в своих «Rencontres avec Ernst Jünger» ясным образом, что он, когда она встретила его в Тюбингене в 1948 г., не казался таким «железным», как в Париже, но более дружелюбным и открытым. Для настроя Юнгера в раннее вильфлингенское время показательно и также интересно в других отношениях то, что Голо Манн после первого визита к Юнгеру 9 декабря 1951 г. написал Йозефу Брайтбаху, с которым Юнгер в ту пору обменялся несколькими письмами, содержащими резкие высказывания:
«Mon cher ami!
Несмотря на твой запрет, только несколько слов о моём визите к Юнгеру. А именно: ты должен быть любезным с ним. Он беден. Беден не только в обычном смысле, хотя я боялся, что это также: таким гордым пророкам всегда присуще что-то жалкое, когда они испытывают финансовые затруднения: так как они толком ничего не могут делать, в его случае, например, писать для газет. Но в духовном плане он также совершенно страдающий, отверженный, в вине ищущий общения с другими душами и все же не находящий его малый. С нами он был очень любезен, после пяти минут по-прусски отрывистой речи он беседовал со мной многие часы и после семи бутылок вина, втроём, как со старым товарищем по учёбе. Можно быть чуждым дурным манерам и честным, каковым он лично и является, но с его произведениями дело обстоит несколько по-иному. Чтобы отказаться от его «Рабочего», он слишком высокомерен, он к этому не готов. Следует ли его прощать, если более значимая фигура, а именно Томас Манн, никогда не был готов отказаться от своих «Размышлений»? Так уж поживает писательская братия. Одним словом, он мне нравится, и мне его жаль, хотя я знаю, что он большой преступник, да и сейчас не может изгнать из себя беса высокомерия. В «Путешествии через лес» всё же есть совершенно замечательные вещи, или нет?»
С деревенскими жителями Юнгер обходился приветливо. Как показывают спорадические записи в дневниках, он присматривался к характерам, как и прислушивался к своеобразию сочного верхнешвабского диалекта и отмечал склонность крестьян к принимающим форму сентенций выражениям и «обивающим» пустым фразам. Карлу Шмитту он писал 23 февраля 1955 г.: «Смекалка нашла здесь своё последнее пристанище». Юнгер завязывал знакомства и принимал участие в жизни соседей. Его приглашали на охоту, он также присутствовал на деревенских праздниках, посещал рождественские театральные постановки деревенской молодёжи и бывал на карнавалах. На его шестидесятый день рождения в гостинице «У льва», в которой Юнгер был чуть не завсегдатаем, был устроен театральный праздник. В беседе с Гноли и Вольпи в 1995 г. он заметил, что убедился на опыте: покой и сосредоточение для писательской работы он отыщет скорее в сельской местности, чем в большом городе; это и удержало его в Вильфлингене и заставило «пустить корни».
Сельская уединённость не означало изоляции. Проходили частые встречи с издателями, деловые и дружеские, а также со знакомыми немецкими энтомологами, как например с юберлингским «монзигнором» Адольфом Хорионом, фрайбургским юристом Эриком Вольфом и предпринимателем из Туцингена Георгом Фрайем. Всё больше наведывалось посетителей, желанных и нежеланных. В задачи секретарей, а после Молера эту должность недолго занимали Альберт фон Ширндинг и Хайнц Людвиг Арнольд – входило также отделываться от интеллектуальных «проходимцев». А ещё переписка с различными современниками, и не только выдающимися. Для многих Юнгер стал собеседником. Пауль Целан писал 11 июня 1951 г. из Парижа Юнгеру, который как раз находился в Антибе, чтобы привлечь его внимание к своим стихам (включая «Фугу смерти») и заручиться его поддержкой в поисках издателя.
«Высокочтимый г-н Эрнст Юнгер!
Как тяжело всё же придавать этому письму направление в Вашу сторону! Пожалуй, я мог бы только надеяться, что Вы захотели бы раскрыть прилагаемую рукопись (первого переработанного сборника стихов «Песок из урн») на месте, какое будет угодно Вашей любезности.
Различными путями я вдумывался в Ваш мир и пытался Вас повстречать, но знак, под которым я стоял, как будто не относил меня к числу тех, которые были бы в состоянии обратить на себя Ваш взор. Так каждый раз я останавливался, когда продвигался ощупью к словам, которыми следовало бы предварить мои стихи и колебался даже в час, который позволял выбрать мне листья и цветы пауловнии (одного из неоднократно упоминаемых Юнгером в «Излучениях» растений. – Прим. авт.).
Ныне друг (Клаус Демус – Прим. авт.), единственный, взял на себя просить Вас о том, что мне так плохо удаётся: его письмо предваряет эти строки. <…>
Теперь и мне позволено прибыть и мои стихи лежат на Вашем столе.
С благодарностью и почтением,
Искренне Ваш,
Пауль Целан»
Это письмо было обнаружено Тобиасом Вимбауэром в 2004 г. в наследии Юнгера в немецком литературном архиве в Марбахе и опубликовано 8 января 2005 г. в «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг». Это привело к дискуссии по вопросу, позволяет ли письмо Целана судить на самом деле об определённой близости и почтении (так полагает Вимбауэр) или оно только с неизбежностью скрывало фундаментальное противоречие, чтобы достичь цели публикации стихов (таково мнение Жана Боллака). Первое могло бы иметь место и не являлось бы таким удивительным, как может показаться сегодня: оба, юный Целан и Юнгер, были поэтами «высокого» стиля. Для Целана написать Юнгеру могло быть менее проблематичным, чем показалось бы некоторым более поздним исследователям биографии и творчества Целана. На его послание Юнгер ответил коротким письмом от 19 июня 1951 г., написанном от руки, из Антиба и дал Целану знать, что стихи ему понравились, и он хочет посоветоваться с «д-ром Молером», какого издателя можно для них найти. Поспособствовало ли ходатайство Юнгера и насколько тому, что в 1952 г. стихи Целана под заглавием «Мак и память» смогли появиться в «Дойче Ферлагс-Анштальт», правда, установить невозможно.
Переписка Юнгера 50-х годов свидетельствует о попытке установить или поддерживать контакт с другими авторами. Переписка с Бенном представляет собой только один из примеров этого. Гюнтеру Айху и Хаймито фон Додереру в 1952 г. Юнгер, предполагая, что это вызовет у них интерес, и надеясь на отклик, отправил эссе «На галечном пляже», и всё же контакта с ними установить не удалось. Подобное произошло и в случае Гертруды Фуссенеггер, которая в 1960 г. представила на отзыв вдохновлённый юнгеровским творчеством роман «Время ворона – время голубя» о Леоне Блуа и Марии Кюри; Юнгер обменивался с ней письмами и при случае посетил её, но интенсивный обмен идей так и не имел место. Другие отношения прерывались. Переписка со Стефаном Андресом прекратилась в 1950 г. на десять лет, с Карлом Шмиттом – в 1960 г. на восемь лет. Попытки завязать общение шли одновременно наряду с отказом или затуханием отношений. Итак, о систематическом и непрерывном поддержании контактов или об образовании кружка не могло быть и речи. Впрочем, Юнгер в общественном плане был осторожным и одновременно закрытым, что едва ли способствовало установлению контактов. Показательно письмо, которое он отправил 6 февраля 1959 г. Отто Диксу, остановившемуся тогда в области Боденского озера.

«Высокочтимый г-н Дикс!
Только из газет я узнал, что 27 января на вилле Райценштайн (штутгартская резиденция баден-вюртенбергского министра-президента. – Прим. авт.) я сидел рядом с Вами. При представлении я не расслышал Вашего имени, как и вообще едва ли имена кого-либо из присутствующих господ. То, что я в неведении сидел рядом с Вами, вызывает у меня тем большее сожаление, что я с давних пор ценю Ваше тврчество, о котором я часто беседовал с моим умершим, к сожалению, другом Рудольфом Шлихтером. Несколько лет назад одна из Ваших картин, я полагаю, это было в Заульгау, произвела на меня особенное впечатление: корзина грибов , сведённая к своим стереоскопическим формам и так до некоторой степени красталлизованная. Так как я часто бываю на Боденском озере, то надеюсь, что смогу наверстать упущенное.
С наилучшими пожеланиями,
Искренне Ваш,
Э.Ю.»

Кажется, что письмо Юнгера осталось без ответа. Во всяком случае, до встречи дело так и не дошло. И подобное ещё в том же году произошло с Карлом Цукмайером, который неоднократно после войны пытался встретиться с Юнгером. Десятого ноября 1959 г. Юнгер отправился в Марбах-ам-Неккар, чтобы послушать праздничную речь Цукмайера в честь двухсотлетнего юбилея Шиллера, но с Цукмайером пообщаться не удалось, так что Юнгер ему, получив присланную по почте праздничную речь, категорично должен был написать: « А я же присутствовал <…>». До того как семнадцать лет спустя дело дошло до наконец-то условленной встречи, Цукмайер скончался.
Примечательную и претенциозную попытку наладить взаимодействие междй современниками, имевшими амбиции в интеллектуальной и литературной сферах, предпринял Юнгер в 1958 г. в образе «Мантрана». «Мантра» это слово на санскрите мужского рода, означающее «орудие мысли», а также «изречение», «молитва», «магическая формула» и, наконец, «совет». Юнгер понимал под этим «максимы, выражающие опыт или взгляды». «Мантрана» напоминает по звучанию «Мантраяну», что значит «путь мантры» и «дорога к счастью». Юнгер понимал под этим «плоскостное и пространственное домино», в которое будут «играть при помощи максим», будь ли то составленным самими или встреченным в книгах. Двадцать первого апреля 1959 г. Юнгер написал Карлу Шмитту, что он сам изобрёл это слово и только впоследствии узнал от одной женщины-индолога из Лондона, что это слово в действительности существует и означает «обсуждение». Чтобы начать игру, Юнгер сам сформулировал пятьдесят мантр, которые через письма стали распространяться в качестве «отправного пункта» и должны были вызвать реакцию или присоединение к проекту. Три первые гласили:
Вероятно, тьма предлагает непередаваемое, а не неспособность к сообщению.
Шахматный автомат это изобретение для уничтожения шахматной игры.
Много истинного в незримом и много лживого в доступном взору. Если отсюда кто-либо скажет: «Я верю только в то, что вижу, то он верит как в слишком малое, так и в слишком большое.
В окружении Карла Шмитта, а также и других местах, инициатива Юнгера была воспринята положительно, стали собирать или сочинять максимы и отсылать их Юнгеру. Результат появился в 1964 г. в издательстве «Клетт-Ферлаг» в виде небольшой папки, которая на четырёх несоединённых меж собой листах (или шестидесяти четырёх страницах) содержала 171 мантру 66-ти авторов, разделённых на тридцать глав под такими заглавиями, как «У жизни неострые края» или «Свобода меньше, чем любая камера». После публикации в 1964 г. игра «Мантрана» ещё долго не завершалась; из записи в дневнике от 31 октября 1985 г. можно сделать вывод, что мантры продолжали прибывать в Вильфлинген и двадцать лет спустя. Сто пятьдесят мантр, которые Юнгер сам сочинил на протяжении ряда лет, вышли в составе 12-го тома его собрания сочинений.
Великолепную возможность быть заметным в интеллектуальной жизни молодой Федеративной республики и играть в ней определённую роль предложила основанная в 1948 г. в Мюнхене Баварская академия изящных искусств. Её первый генеральный секретарь, родившийся в 1905 г. Клеменс Граф фон Подевильс, был знаком с Юнгером со времён парижского «кружка Георга» и охотно бы видел его, как и его брата Фридриха Георга, среди членов академии; оба они отказались, так как, насколько это возможно, не хотели быть связанными членством в какой-либо организации. Только один раз они не пожелали отказываться от дружеского приглашения из Мюнхена: 16-20 ноября Академия изящных искусств в Технической высшей школе в Мюнхене проводила вечером цикл докладов на тему «Искусство в техническую эпоху». Религиозный философ Романо Гвардини рассказывал о том, «Что происходит с человеком», физик Вернер Гайзенберг о «Картине мира в современной физике», Мартин Хайдеггер о «Вопросе касательно техники», Эмиль Преториус об «Изобразительном искусстве» и Вальтер Рицлер – о «Музыке».
В подготовке заседания принимали участие оба брата, и Фридрих Георг также сделал доклад на тему «Язык». У Эрнста Юнгера не было доклада, но он присутствовал на заседании. Мероприятие имело чрезвычайно сильный отклик; доклад Хайдеггера пришлось передавать для около трёх тысяч слушателей из аудитории «Максимум», используя громкоговорители, в соседний лекционный зал. В прессе появились подробные отчёты и фото, на которых среди прочего были запечатлены увлечённые беседой Эрнст Юнгер и Вернер Гайзенберг. Если бы братья Юнгер и Хайдеггер пожелали создать форум для публичных выступлений, то данное мероприятие стало бы превосходным отправным пунктом. Но придерживались, как показывает Даниэль Морат в своём осторожном исследовании этих процессов, «элитизма “немногих”» и на возможность успешных общественных выступлений смотрели скорее как на опасность для идейной самостоятельности и моральной и политической чистоты. Только шесть лет, в январе 1959 г., дело дошло до продолжения в форме цикла докладов о языке, который проходил в начале в актовом зале Мюнхенского университета, а затем в Академии искусств Западного Берлина.
С одной стороны, Мартин Хайдеггер и Фридрих Георг Юнгер выступили, а с другой, Эрнст Юнгер пожелал воздержаться от доклада. С тех пор как последний после «взятия власти» удалился из политической сферы, он придерживался «невовлечённости» и вместе с этим следовал, как можно сделать вывод из письма Карла Шмитта от 23 августа 1955 г., стоическому, но вначале сформулированном Эпикуром девизу «Живи незаметно» (фрагмент 551), который Овидий в своих «Скорбных элегиях» облёк в стихи: «Bene qui latuit, bene vixit» «Кто надёжно спрятался, тот прожил превосходную жизнь». Этот принцип Юнгер также отыскал в «Максимах» Ривароля, которые он в ту пору переводил. Только посредством своих текстов, а не как академический лектор, Юнгер хотел вырваться из уединённости своего провинциального существования, и прежде всего он не желал только выступать в роли, напоминающей роль вождя или агитатора. Как ясно показал Даниэль Морат, в лице Юнгера можно видеть пример не только «утраты немецким консерватизмом радикальности», но и его впадения в спячку. От стремления к «действию», имевшему столь роковые последствия, путь привёл к жизни в «невозмутимости».
Юнгер не стремился к участию в общественной жизни молодой Федеративной республики, но всё же и не отказывался совершенно, как того хотелось бы Карлу Шмитту. Первого октября 1955 г. в Вильфлингене его впервые посетил федеральный президент Теодор Хойс. Двадцать шестого октября 1956 г. в Бремене писателю была вручена литературная премия города Бремен (премия Рудольфа-Александра Шредера), а 5 октября того же года премия в области культуры города Гослар. В своей благодарственной речи по случаю вручения бременской премии Юнгер даже заметил, что это потребовало определённого мужества удостоить его премии, и что премиями он вовсе не завален. При жизни он так и не удостоился премии Георга Бюхнера, долгое время являвшееся самой крупной и авторитетной премией по литературе в Германии, в отличие от Готфрида Бенна, который получил её в 1951 г.
С началом 60-х годов были уменьшены ограничения на передвижение и одновременно возросли возможности путешествовать. Юнгер тотчас же и неоднократно использовал этот шанс. С 21 мая по 6 июня он находился в Швейцарии и ожидал визы, с которой он хотел отправиться в Атниб, чтобы встретиться с Банин. Так как визу он получил не во врмя, то вынужден был возвратиться в Вильфлинген, но затем, 12 июня, смог выехать и остаток месяца, купаясь и собирая жуков, провести в Антибе. В 1960 г. он опубликовал рассказ «Утро в Антибе» и очерк «На галечном пляже», где писатель вспоминает и описывает «галетную мýку» в Антибе. Также июнь 1951 г. Юнгер провёл с Банин, которая живо рассказала об обеих остановках в Антибе в своих книгах о Юнгере. В 1951 г. ранее он ездил в Париж, в первый раз после того как покинул этот город летом 1944 г. Это новое посещение «Отеля Мажестик» и других значимых для него мест подробно описывается в книге Банин «Portrait d’Ernst Jünger».
Осенью 1950 г. и осенью 1951 г. Юнгер выезжал в каждом случае на пару дней в Италию, чтобы навестить могилу Эрнстеля. В 1953 и 1954 гг. он предпринимал поездки в Швейцарию, в мае 1954 г. совершил первое путешествие на Сардинию, где он четыре недели прожил в архаичных условиях и проводил дни с пастухами и рыбаками. За этим последовало в июне 1955 г. второе путешествие на Сардинию и в мае 1957 г. – третье. Во время последнего купающегося Юнгера ужалил ядовитый скат, так что после этого он несколько недель вынужден был провести в постели. Также в сентябре 1957 г. он снова был на Сардинии, как и в июле 1958 г., после того как писатель ранее, в феврале 1958 г., предпринял давно запланированное путешествие в Соединённые Штаты и останавливался в Нью-Йорке и Вашингтоне. Со времён своей научной командировки в Неаполе Юнгер отдавал предпочтение средиземноморскому климату. С возрастом он ценил его всё больше и пытался, насколько это возможно, каждый год выезжать на Средиземное море. В 1959 г. последовала поездки в Грецию, а в 1960 г. – в страны Леванта. О большинстве из этих путешествий имеются дневниковые записи, которые частично перерабатывались и издавались в качестве книг. Только об Америке он в книгах хранит молчание; но то, что Юнгер из Вашингтона отправил Карлу Шмитту видовую открытку с «сердечным приветом из Бробдингнага», говорит о многом и показывает, что он, подобно Гулливеру Джонатана Свифта, чувствовал себя находящимся в крайне неуютной стране с пугающими размерами и отвратительными условиями. Банин в книге «Portait d’Ernst Jünger» вспоминает: писатель после возвращения из Америки сказал ей, что отдал бы весь Нью-Йорк за один столетний вюртембергский дуб. Конечно, здесь следует принимать во внимание, что на поездку в США наложила отпечаток депрессия, в которой Юнгер находился уже несколько месяцев и которая в это время усилилась. Тридцать первого июля 1965 г. он отметил (показательный факт, в Гонконге) в своём дневнике: «Без сомнения, я особо чувствителен к бетону. И потому меня, как и во время пребывания в Нью-Йорке, охватила сильная депрессия, поскольку у неё были пространственные причины» (пер. Е. Воропаева).

Из книги: Kiesel H. Ernst Jünger. Die Biografie. München: Siedler, 2007. P. 588–598. Перевод с немецкого Андрея Игнатьева.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments