Санскрит, индуизм, тантра (devibhakta) wrote,
Санскрит, индуизм, тантра
devibhakta

«Под небом Южной Азии» (ПНЮА-4/2014). «ХУЛА и ХВАЛА»

Институт востоковедения РАН,
Рождественка, 12
Начало заседаний в 11.00
8–9 октября – Зал ученых советов, 3-й этаж,

ТЕЗИСЫ ДОКЛАДОВ
(в алфавитном порядке)

Алаев Л.Б.,
Институт востоковедения РАН (Москва)

Проклятия и благодарения
в средневековых индийских надписях

В средневековых индийских надписях (дарственные грамоты, соглашения, оповещения) в конце текста почти неизменно встречаются стихи (от двух до семи шлок), проклинающие того, кто конфискует дар или нарушает соглашение, и восхваляющие того, кто этого не делает. Чаще всего это стандартная формула, авторство которой приписывается либо Вьясе, либо Ману, либо Рамабхадре, или же формула вводится безличным выражением: «Как сказано:». Так как источником стихов считаются священные книги, они цитируются на санскрите, даже если надпись составлена на каком-либо южноиндийском языке; изредка стихи переводятся на каннада или тамильский. Нарушение дара/соглашения приравнивается к таким же грехам, как совершение «пяти великих преступлений» или убийство множества брахманов и коров в Варанаси; нарушителю сулят 60 тыс. лет пребывания в аду, иногда в его худшем варианте – «ниже седьмого [уровня]», или угрожают перерождением в виде червяка, роющегося в экскрементах. При этом утверждается, что сохранение прежних дарений приносит бо́льшую религиозную заслугу, чем акт самого дарения. Сохранившему дарение сулят наоборот – 60 тыс. лет в раю «выше седьмого [уровня]»; заслугу, равную дарению множества коров множеству брахманов в Варанаси; или такую привилегию, как «Ноги того, кто сохранит этот дар, будут на моей голове».
Характер наказаний и благодарений несколько отличается (в зависимости, наверное, от вкуса составителя или заказчика надписи), но в целом они варьируются в пределах стандартного набора, иногда окрашиваясь «местным колоритом». Изредка нарушителю дара грозят телесными наказаниями. В одной из поздних надписей (1520 г.) встретилось проклятие, отражающее тогдашнюю реальность: «если землю у храма отберет индусский царь, он приобретет грех, как от убийства коров, а если мусульманский – как от потребления свинины».
Эти проклятия и восхваления никем не исследовались, поскольку считались неинформативными. Н. Карашима первым обратил внимание на то, что они могут служить историческими источниками. Он заметил, что в XII-XIII вв. состав этих проклятий в тамильских надписях меняется. По отношению к нарушителю дара появляется обвинение «предатель», или «враг» (drоhi), или угрозы типа «его жена будет отдана пулаяру, который жнет траву для своих лошадей», или «у его жены будут отрезаны груди и нос».
В докладе ставится задача сравнить вариации этих формул по регионам и по периодам и проследить, имеются ли закономерности в этих вариациях.

Атманова Ю.Г.,
независимый исследователь (Москва)

Прославление венценосной особы в могольском аллегорическом портрете
(первая четверть XVII в.)

В первой четверти XVII в., время правления падишаха Джахангира, самым репрезентативным и мифологизированным видом панегирического портрета становятся аллегорические композиции, в которых образ правителя раскрывается через прочтение замысловатых символов и аллегорий. В этот период придворные художники активно переводят в изобразительную форму религиозно-философские метафоры и идеологические клише, разработанные во времена Акбара. Синтаксис изобразительного языка претерпевает значительные изменения, затрагивающие и живописную композицию миниатюры, и сферу образов и идей, воплощенных в ней.
Образ правителя постепенно выкристаллизовывается в контексте могольских властных мифологем, которые, в свою очередь, формируются на базе предшествующей традиции – подробно разработанной древнеиндийской политической теории и мусульманской концепции властвования. Могольский падишах должен был обладать качествами совершенного человека (инсан-и камил), являть собой собрание всех добродетелей и достоинств земного мира и воплощать идеал вселенского правителя. Он был средоточием особой божественной благодати, нисходящей на него с небес. Могольский живописный панегирик содержит множество явных и неявных отсылок к мусульманской мифологии, персидской классической литературе, а также европейской изобразительной традиции. Все они обладают равными правами, поскольку соответствуют главной цели прославления могольского падишаха, обогащая его образ новыми идеями и контекстуальными нюансами, создавая тем самым особое мифологизированное пространство визуального панегирика.

Бочковская А.В.,
Институт стран Азии и Африки МГУ (Москва)

Панджабские «альтернативные»тексты как основа протестной идентичности: самовосхваление через «ниспровержение» сикхизма

В последние десятилетия у нескольких панджабских религиозных / псевдорелигиозных сообществ-дера (объединяющих, прежде всего, низкокастовых сикхов-далитов) появились собственные священные книги в качестве «альтернативы» «Ади-грантх», главному тексту сикхской общины. В 2001 г. была опубликована «Бхавсагар-грантх», созданная для дера Бханиаравала. В 2010 г. лидеры общины равидаси, сделав заявление о полном разрыве с сикхизмом, провозгласили «Равидас-махарадж бани» в качестве собственного священного текста. К числу схожих изданий также можно отнести «Рухани джаваб» (2011) сообщества Сача-Сауда, позиционирующего себя как «надрелигиозную организацию, где в равной степени почитаются все веры человечества». Возникновение протестных текстов вызвало большой резонанс в Панджабе; «Бхавсагар-грантх» была запрещена панджабскими властями сразу после выхода из типографии и остается под запретом по сей день.
Появление подобных книг обусловлено резким обострением с 1990-х годов социально-кастового противостояния (высококастовые сикхи vs сикхи-далиты) в индийском Панджабе. «Альтернативные» тексты нацелены на формирование и закрепление новой – «иной», т.е. протестной, – идентичности панджабских низкокастовых. Их идейным стержнем является безудержное восхваление собственной общины в лице ее основателей – исторических (Равидас) или современных гуру. Обратная сторона (само)восхваления представлена завуалированным (в редких случаях – открытым) ниспровержением/охаиванием «чуждого» далитам сикхизма. При этом по форме протестные тексты в значительной степени копируют «Ади-грантх»: таким способом низкокастовые сикхи имплицитно утверждают свое «право» на сикхизм, эксплицитно пытаясь максимально дистанцироваться от него.


Ванина Е.Ю.,
Институт востоковедения РАН (Москва)

Постижение «другого»:
охаивание и восхваление мусульман индусами
(Делийский султанат и империя Великих Моголов)

Восприятие индусами мусульман в средневековой Индии соответствовало ксенологической парадигме «свой–чужой», меняясь в зависимости от времени, исторических и этнокультурных процессов. В опровержение ориенталистских представлений о том, что индусы «не заметили» появления на своей территории иноверных завоевателей, современная наука исследует реакцию различных страт индусского населения на мусульман по текстам разных жанров на санскрите и региональных языках. В более ранних по времени произведениях (XIII–XV вв.) преобладает, хотя и не абсолютно, негативное отношение. Хуле подвергаются такие черты пришельцев, как отталкивающий – по восприятию – внешний облик, грубые манеры, дурной запах, безобразные танцы и песни, неблагозвучный язык, недозволенная с точки зрения индусов пища (особенно употребление говядины), агрессивность и враждебность к индусам. Применяемые текстами изобразительные средства варьируются от демонизирующих и устрашающих до карикатурно-уничижительных. При этом, насколько мне известно, хуле не подвергалась сама религия пришельцев.
С течением времени, однако, обобщающе негативное восприятие почти сошло на нет. С адаптацией пришельцев на индийской почве, чему немало способствовало расширение мусульманской общины за счет обращенных индусов, и формированием в обществе параллельной индусско-мусульманской социальной структуры, мусульмане перестали восприниматься как враждебные чужаки. Хула, равно как и хвала, индивидуализировалась и сфокусировалась на личных качествах того или иного деятеля. При этом произошла заметная трансформация хвалы: панегирики позитивно воспринимаемым мусульманским правителям и вельможам приобрели типично индусские черты и традиционно-санскритскую лексику, что было призвано сделать восхваляемых как можно более «своими».

Вечерина О.П.,
независимый исследователь (Москва)

Семантика самоуничижения и восхваления
в падигаме Сундарара «Собрание [стихов] о рабах [бога]»

В сообщении анализируются словесные формулы восхваления, обращенные к «рабам» Шивы в поэме (падигам) «Собрание [стихов] о рабах [бога]» тамильского поэта Сундарамурти Наянара (VIII в.). Здесь он впервые привел список живших до него и в его время 62 тамильских поэтов-бхактов, тем самым выделив их в особую группу. Основной классифицирующий признак объединения – термин тондар («раб»), которым он в каждом из 11 четверостиший поэмы именует отдельных бхактов или их группы. Внутри этой структуры существует определенная иерархия, отраженная в формулах восхвалений, обращенных к этим поэтам. Себя Сундарар называет не только «рабом отца из Арура», т.е. самого Шивы, но и «рабом рабов», т.е. других бхактов. В таком самоуничижении есть определенное лукавство: хотя Сундарар имел прозвище вантондар («грубый, дерзкий раб»), полученное, по его утверждению, от Шивы, он обоснованно считал себя любимцем и отчасти другом бога. Очевидно, что в контексте тамильского бхакти тондар – это некое почетное именование, которое надо заслужить, чтобы войти в число избранных.
Выстроенная поэтом иерархия самоуничижения/восхваления поэтов стала основой для формирования системы их почитания верующими в качестве особых объектов для поклон ения в храмах наравне с образами богов.

Вигасин А.А.,
Институт стран Азии и Африки при МГУ

Поношение и срамословие в Древней Индии
Доклад предполагает рассмотрение следующих блоков исторических свидетельств, связанных с темой конференции:
Поношение в ведийском ритуале; махаврата и ашвамедха, ритуальная значимость непристойностей; очистительный смысл поношения.
Словесные поединки в брахманической прозе – ведийский этикет дискуссии.
Ритуализованное посрамление соперников как существенная часть описаний сцен единоборства эпических героев; форма и смысл поношения.
Оскорбление и причинение «словесной обиды» (вакпарушья) как один из предметов судебного разбирательства (вивадапада) в «Артхашастре» и дхарма-шастрах; употребляемая в этой связи юридическая терминология; систематизация видов «оскорбления словом»; основные критерии, по которым составители шастр определяли подсудность иска об оскорблении и степень тяжести преступления; различные категории наказаний за оскорбление; «табу слов» в шастрах.
Вольности речи в санскритской бытовой драме (« Глиняная повозка»).
Проклятья и заклятья в санскритской эпиграфике.

Глушкова И.П.,
Институт востоковедения РАН (Москва)

Ориенталистский конструкт идеального правителя,
или Колониальные дифирамбы в честь Ахилья-баи Холкар

Статус власти легитимируется различными способами, среди которых отдельная роль принадлежит вербальным хвалебным жанрам: от южноазиатских аналогов оды на восшествие до панегирика с перечислением заслуг усопшего. Ахилья-баи (1725–1795) из маратхской династии Холкаров оказалась во главе владений (субха) Холкаров в Малве и сюзереном около двух десятков княжеств (пр.1767–1795), не будучи ни вдовой правителя, ни регентшей при малолетнем наследнике. Ее непонятное положение прояснилось после ее смерти и поражения Маратхской конфедерации (1818): в соответствии с субсидиарным договором с Ост-Индской компанией, владения Холкаров обрели статус княжества, а «уважаемая матушка» (мату-шри) превратилась post-mortem в «княгиню» (рани, махарани) и «богиню» (деви).
Этот семантический переход был утвержден не придворными пиитами, но прямым противником: сэром Джоном Малколмом (1769–1833), разбившим в Третьей англо-маратхской войне армию Холкаров и лишившим их по Мандасорскому договору всех вассальных владений. Автор популярного (по сей день) «Мемуара о Центральной Индии включая Малву и прилегающие провинции» (1823) выделил Ахилья-баи из ряда других исторических персонажей как «исключительную», «замечательную», наделенную «интеллектуальной и физической силой» и «естественным восприятием всего человечества» и т.д., а ее годы назвал «гордой эпохой в истории дома Холкаров» и «образцом хорошего управления в Малве».
«Мемуар» «очарованного этим характером» Малколма послужил исторической основой для развития образа «идеальной правительницы и матери»» в восторженной поэме «Ахалья-баи». В изображении шотландской поэтессы и предтечи британского феминизма Джоанны Бэйли (1762–1851), «смелая», «благородная», «грациозная», «дальновидная», «твердая» и «справедливая» королева, «дарованная подданным Богом» («Брамой»), обрела «полнозвучный голос, достигающий дальних уголков», «верность сердца», «пронзительный ум» и прочие качества, а ее владения на тридцать лет посетили «покой», «благополучие», «процветание» и «универсальная гармония».
Этот конструкт вплоть до 1948 г. старательно поддерживали и укрепляли всегда лояльные колониальной власти Холкары. Уже в наши дни, когда маратхские военачальники, ответственные за характеристику XVIII века как «маратхского», оказались забыты, удачные стартовые позиции превратили Ахилью-баи в бренд Мадхъя-Прадеша и открыли доступ ее памятнику на территорию индийского парламента.

Глушкова И.П.,
Институт востоковедения РАН (Москва)

Вербальное непотребство
как культурный код творческой элиты Махараштры (XX век)

Ритуальное богохульство, например, «матерные» обращения поэтов-бхактов (XIII–XVII вв.) к богу Витхобе, и карнавальная брань во время празднования необлагороженной шимги (локальная разновидность холи) составляют неотъемлемый компонент культурного ландшафта маратхиязычной Индии. Крепкие словечки и непристойные намеки переполняли тамаши (народные представления) и лавни (песни эротического содержания), а в начале XX в. адресными издевками и нападками прославились мелы и дзалсы (уличные постановки) тилакистов (последователи Б. Г. Тилака [1856–1926]) и джедхистов (последователи К.М. Джедхе [1886–1959]). Подобная форма словесного поведения воспринималась как ситуативно оправданный прием, нацеленный на доведение смысла речевого высказывания до конкретного адресата и аудитории в целом при расчете на благожелательную и даже восторженную реакцию последней.
Этот прием закрепился в качестве стилевой особенности письменной и/или устной речи, характерной для целой плеяды высококастовых представителей маратхской словесности XX в. Мастерами в этой области были признаны журналист и общественный деятель «Прабодханкар» (от prabodhan, «пробуждение») К.С. Тхакре (1885–1973), его сын карикатурист, публицист и политик Б.К. Тхакре (1926–2012), писатель и пропагандист хинудтвы П.Б. Бхаве (1910–1980), драматург и сатирик-эссеист П.Л. Дешпанде (1919–2000), лингвист и переводчик Вольтера Н.Г. Калелкар (1909–1989, мой учитель языка маратхи, выпускник Сорбонны) и другие яркие личности.
Непревзойденным острословцем признается Ачарья (Кешав Прахлад) Атре (1898–1969), педагог, поэт, драматург, основатель ежедневной маратхиязычной газеты «Маратха» и бескомпромиссный борец за создание Объединенной Махараштры. Мишенями, на которые направлял поток оскорблений желчный и гневливый Атре, становились известные в Махараштре и Индии фигуры, в том числе Махатма Ганди и Джавахарлал Неру. Причиненные им вербальные «раны» отождествлялись с тактильной агрессией – «То дядюшку Вареркара щипцами прихватит, то с дядюшки Гадгила пилотку собъет, то Мадкхолкара за ухо схватит, то Мадгулкару пощечину отвесит», а его словесная способность нанести разящий удар сопоставлялась с «мечом богини Чандики, изготовившейся к убийству демона Махишасуры». Чем обиднее, с включением непотребных выражений, были его филиппики, тем сильнее восхищалась внимавшая ему публика.
Предположительно Атре оказался тем богатым источником публичного высказывания, из которого без устали – до последних дней жизни – черпал не только словесные образы, но и материальную символику – вплоть до «тигриных когтей» – хулитель всего и вся Бал Тхакре, основатель партии Шив-сена, положившей начало эпохе агрессивной маратхизации Западной Индии.

Демичев К.А.,
Университет Российской академии образования (Нижний Новгород)

«Ничтожество», «бандит», «чудовище».
Образ сикха в восприятии противника (XVII–первая половина XIX вв.)

Возникнув первоначально как сугубо мирное религиозное течение, сикхизм со временем вступил в неизбежное противоречие с идеологией и политикой мусульманских правителей Могольской империи. Долгие годы ожесточенного противостояния способствовали тому, что, мирная по своей природе, община сикхов превратилась в крайне милитаризованное бескастовое воинское братство. Воспринимая сикхов как несомненных врагов, с начала XVII в. моголы приступают к изобретению негативного образа противника, используя для этого широкий набор приемов – оскорбление, издевку, поношение и др. Весь спектр хулы способствовал формированию представления о сикхах как о полном ничтожестве, сброде, людях, не способных держать меч в силу своей природы и происхождения. Унижая и принижая представителей сикхской общины, могольские военачальники воодушевляли собственных воинов и стыдили их в случае военных неудач. Несмотря на то, что могольские войска достаточно часто терпели от сикхов поражения, стереотип восприятия был сформирован и поддерживался на протяжении всего XVII в.
Период гурта последнего, десятого, гуру Гобинда Сингха стал переломным, своего рода переходным этапом во вражеском восприятии сикхов. Выкованная им воинская община хальса постепенно перестает восприниматься как сборище ни на что не годных крестьян, и невозможность непризнания военных успехов сикхов отражается в изобретении новых видов хулы: ее арсенал пополняется очернением и наговором, а образ сикха начинает «демонизироваться». В итоге, после смерти Гобинда Сингха в период походов вождя сикхов Банды Бахадура этот образ становится доминирующим. Окончательное закрепление образа сикха как не знающего жалости бандита происходит во время афганских вторжений и включения Панджаба в состав империи Дуррани.
Приведшая к еще большей «демонизации» образа сикхов трансформация осуществляется в первой четверти XIX в. в период завоевательных походов Ранджита Сингха, который активно расширял свою державу за счет мусульманских земель. Для жителей этих территорий сикхи становятся главными врагами, чудовищами, которыми по ночам матери пугают непослушных детей, и в составе хулы, направленной в адрес сикхов, начинают преобладать проклятия.

Deák Dušan,
Comenius University (Bratislava, Slovakia)

From cursing to learning.
What we can and cannot read in the instructive message of an Indian holy man

One of the primary characteristics of the pre-modern Indic textual references to Turks (and by extension to Muslims) is the difference that is posited between the Turks and the locals, another one, the often negative image of the brute associated with the Turk. The rhetoric strategies that underlie such characteristic have caused many debates among the South Asianists for decades, but often within the identity-making/documenting/contesting discourse. This led researchers to analyses that attempted to explain why the negative image was used, what its historical antecedents and patterns were, what the goals of its employment could be, what kind of historicity such negative textual images reveal, and the like. What is often overlooked in these analyses is that the noted texts, despite positing the Turk outside the idealized world of local culture (as mlechha), in fact include the Turk to the very world they represent. Conversely, the positive depiction of Muslim presence, rare as it is at the textual level, has been interpreted in terms of syncretism, or mutual understanding.
This paper, however, seeks to avoid the long debate on to how understand Muslims in the pre-modern Indic texts and especially to avoid the positive/negative framework of referencing. Instead, on the careful reading of one of the first Marathi compositions fully devoted to the image of the Turk – Sant Eknāth’s bharud called colloquially the Hindu–Turk samvād (the debate between a Hindu and Turk) – I will attempt to show how the text’s meanings and its expressive forms depend on the diverse audience to which it was dedicated; how then contemporary social ideals and contexts condition offer the meanings; and that the mutual exchange of insults between the imagined actors of the debate reflects Eknāth’s world of Nizām Shāhī Paithan. I will argue that the debate full of insults, as well as insights, was rather a bitter social critique from a position of a saintly figure than any kind of text composed to represent ‘musalmān’. I will also argue that the goal of mutual understanding that Eknāth seems to suggest towards the end of the text is far from any Hindu-Muslim unity sought by many researchers, because the saint’s goal seemed to be rather debating the caste and dharma and not the comparatively modern ideal of religious equality.

Дубянский А.М.,
Институт стран Азии и Африки МГУ (Москва)

Эволюция темы самоуничижения поэта в тамильской литературе

В комплексе классической тамильской поэзии (поэзия санги) одним из основных жанров является панегирик, песня, восхваляющая того или иного правителя. Хвала иногда заменяется хулой, как правило, в виде упрека, а в некоторых случаях мы имеем дело с хулой-упреком, на самом деле представляющим собой завуалированную хвалу. Этот поэтический прием, продуктивный в индийской литературе вообще, заслуживает специального исследования. В настоящем докладе речь пойдет еще об одной теме внутри панегирической поэзии – теме самоуничижения поэта (своего рода «самохула») и ее развитии на протяжении большого периода (от древности до позднего средневековья).
В позии санги (I–IV вв. н.э.) эта тема предстает главным образом как тема нищеты, бедственного состояния поэта, причем внимание авторов песен сфокусировано на внешних его признаках: худоба, голод, усталость, изношенная одежда. Значимость этой темы раскрывается в контексте семантически насыщенной дихотомии проситель – покровитель, которая является одним из важных элементов панегирической хвалебной песни правителю, утоляющему нужды поэта.
На следующем этапе развития тамильской поэтической традиции (VI–XII вв.), связанной с течением бхакти, акцент переносится на переживания поэта, вступающего во взаимоотношения с богами Шивой или Вишну. Ощущение своей недостойности или вины становится важной чертой психологического портрета бхакта. Самоумаление, иногда доходящее до самобичевания, обретает черты ритуального поведения, призванного в конечном счете подчеркнуть высокий статус покровителя, в данном случае в паре адепт-бог.
Своеобразное развитие тема самоуничижения поэта получает в тамильской придворной поэзии более позднего периода (XVII–XIX вв.), когда складывается жанр большой сюжетной поэмы, подразумевающий определенную каноническую форму. Важной ее частью становятся поэтические прелиминарии, которые можно соотнести с понятием литературного этикета. Они включают хвалебные гимны богам, стихи-обереги, восхваление покровителя, а также строфы, которые называются avaiyatakkam – «смущение перед собранием», в которых поэт сетует на скудость своего таланта и просит снисхождения у ученой публики.

Новикова А.А.,
Кубанский государственный университет (Краснодар)

«Открытие Индии» – хвалебная песнь или беспристрастный очерк?

Может ли историко-антропологический подход к анализу произведения помочь понять отношение автора к предмету описания? Постановка такого вопроса соответствует теме доклада, целью которого является определение жанра известного труда Индии Джавахарлалом Неру.
«Открытие Индии» – аналитическая работа, на страницах которой предстает человек, ищущий ответ на вопрос о месте Индии в мировой истории. В книге Неру показывает Индию как страну, достигшую расцвета уже в древности, однако прекратившую свое развитие после завоевания англичанами. Описание Индии у Неру не является пустым славословием: он подробно разбирает достоинства и недостатки родной страны, и печальные размышления о нищете, колониальной зависимости и деморализации индийского народа переплетаются с верой в достижение независимости и возвращение былого величия.
Размышления о прошлом приводят Неру к мысли о древности, уникальности и значимости индийской цивилизации. У Индии, по мнению Неру, своя миссия в истории – сохранение мира, а ее величие не только в мышлении и философии, но и во влиянии на мировую цивилизацию. Возвышенный образ страны, нарисованный Неру, впоследствии прочно укоренился в постколониальной Индии, различные круги которой уверовали в особое предначертание Индии.

Олимов Музаффар,
Институт языка, литературы,
востоковедения и письменного наследия
им. Рудаки АН Таджикистана (Душанбе)

Полюсы оценки:
индусы глазами мусульманских историографов Индии (Делийский султанат и империя Великих Моголов)

Поношение, охаивание, хуление (хаджв) и восхваление, панегирик (мадхия) существовали бок о бок в мусульманской литературе с времен ее появления. Так, в касыдах хаджвия воспевались достоинства властителя и одновременно поносились, унижались и морально подавлялись его враги. Часто хаджв использовался как словесное оружие в процессе завоевания других племен и народов. Эти традиции воплотились и в фарсиязычной исторической литературе средневековой Индии. В хрониках раннего периода завоевания Индии ( Тарих-и Йамини ал-Утби [961–1036]) индусов называют «язычниками», «мастерами лжи», «колдунами, связанными с нечистой силой», подлежащими захвату в силу своей «природной испорченности», что отвечало задачам идеологического обоснования мусульманских завоеваний. Постепенно в Делийском султанате вырабатывались формы сосуществования двух сообществ. Фарсиязычные хронисты наряду с инвективами в адрес язычников стали называть «порочными» лишь тех индусов, которые выказывали неповиновение и сопротивлялись властям (Табакат-и Насири Джузджани [1193–1260/ 1274], Тарих-и Фируз-шахи Барани [1285–1357]). С этого времени поношения в адрес индусов уже отражали не столько этнические и культурные процессы взаимоотношений между мусульманским правящим меньшинством и индусским большинством, сколько политические процессы сложения и существования государств на Индостане.
В эпоху Великих Моголов поношения и панегирики использовались, прежде всего, как политические инструменты. Характер, содержание и выбор объектов для инвектив и славословий в хрониках демонстрировали твердую волю мусульманских правителей поддерживать целостность разноконфессионального и разноэтничного государства, и в то же время отражали сложную картину формирования пограничной по характеру культуры, основанной на принципиально несовместимых этнокультурных традициях.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments