Санскрит, индуизм, тантра (devibhakta) wrote,
Санскрит, индуизм, тантра
devibhakta

Нет монашества в Исламе? (часть 2)

Вопреки мнению Кардави и ему подобных, в Исламе всегда были люди, избравшие аскетический образ жизни. Первые примеры подобной практики относятся уже ко времени жизни Пророка. Речь идет об асхаба-суффа (или «люди скамьи») – неимущих сподвижниках из числа мухаджиров и ансаров, которых насчитывалось в разное время от 70 до 300 человек [Йылмаз 2007: 73; Шиммель 1999: 20, 30]. К асхаба-суффа принадлежали такие знаменитые сподвижники, как Абу Хурайра, Салман Фариси, Сухайб Руми, Абу Муса Ашари и Абу Зарр [Йылмаз 2007: 74].

Мусульманский автор Абу Нуйам Исфахани в своей книге «Хильятульаулия» писал о них: «Они те, кого Всевышний Господь защитил от надежды на что-либо преходящее, и вместо обольшения преходящим и бренным они возвели в принцип привязанность и приверженность повелениям Аллаха. Этим своим состязанием они послужили примером для тех, кто не придает значения этому миру. У них не было ни семьи, ни имущества, а также и какой бы то ни было торговли или занятий, отрывающих их от поминания Аллаха. Они ничуть не огорчались тому, что теряли из мирского, и не радовались тому, что приобретали для ахирата» (цит. по [Йылмаз 2007: 73]).

Асхаба-суффа жили у входа в мечеть (именуемую Масджид-ан-наби, «мечеть Пророка»), и это вызывало у некоторых недовольство. Согласно преданию, по этому поводу были ниспосланы следующие аяты Корана:

«Не прогоняй тех, кто взывает к господу своему и утром, и вечером, стремясь к Его благоволению» («Скот», 52) (цит. по [Коран 1995: 86]).

«Так терпи же вместе с теми, которые утром и вечером взывают к Господу своему, истово молят о его благоволении. Не отвращай своего взора от них, стремясь к благам этого мира, не повинуйся тем, чьи сердца по Нашей воле в небрежении [своем] не поминают Нас, кто следует своим низменным страстям, и далеко преступает [границы дозволенного]» («Пещера», 28) (цит. по [Коран 1995: 185 - 186]).

Согласно преданию, Пророк любил асхаба-суффа и постоянно с ними встречался. Когда какое-либо племя принимало Ислам и просило прислать к нему учителя, Пророк выбирал его из числа асхаба-суффа [Йылмаз 2007: 73, 74]. Благодаря тому, что асхаба-суффа вели аскетический образ жизни и выступали в роли проповедников, суфии всегда считали их своими предшественниками. И само слово «суфий» выводится из «суф», что значит «шерстяная одежда», а именно эту одежду и носили асхаба-суффа. Согласно другой версии, суфий выводится из «суф» (помост или скамья), на этом помосте рядом с мечетью Пророка они жили [Бухари 2010: 33-34; Шиммель 1999: 29]. Один из ранних суфиев Калабази писал следующее на это счет: «Те, кто соотносят себя со Скамьей и шерстью, подчеркивают внешнюю сторону своего положения: ибо эти люди покинули сей мир, ушли из дому, бежали от своих сотоварищей. Они скитались по земле, умерщвляя плотские желания и обнажая тело, и теперь потребляют мирские блага лишь в той мере, чтобы прикрыть наготу и утолить голод» (цит. по [Шиммель 1999: 20]).

Кстати, известный мусульманский мыслитель Калим Сиддыки советовал обращать особое внимание на сиру – жизнеописание Пророка [Ежова 2005: 221], а из сиры следует, что Пророк с уважением относился к асхаба-суффа, а вовсе не призывал их становиться «социально адаптированными».

Об одном из асхаба-суффа, Абу Хурайре, у нас уже шла речь, когда мы касались хадисов. Именно его в качестве сторонника аскетизма отметил И.П. Петрушевский [Петрушевский 1960: 316].

Не менее известным, чем Абу Хурайра, сподвижником из числа асхаба-суффа был Абу Зарр. Он не только придерживался безбрачия, но и выступал за права бедняков. Во время правления халифа Усмана он стал осуждать сирийского наместника Муавию за то, что тот стал называть общественную казну вместо мал аль-муслимин («средства мусульман») мал Аллах («средства Аллаха»), узурпируя таким образом права мусульман. Попутно Абу Зарр публично обличал богачей, заявляя, что их будут утюжить в аду раскаленным железом. Эти проповеди так накаляли атмосферу, что Муавия выслал Абу Зарра в Медину. Там у халифа Усмана он потребовал сверх закята собирать дополнительный налог, который мог бы идти на помощь неимущим, однако Усман отказался сделать это. Тогда Абу Зарр покинул людей и стал жить отшельником в местечке под названием Лабаза (Рабаза) (по другой версии, его выслал туда Усман, дав для пропитания несколько верблюдов и небольшое стадо овец). Таким образом, Абу Зарра можно считать не только первым социалистом или «un socialiste avant la letter», как назвал его Луи Массиньон, но и основоположником традиции мусульманского отшельничества. Он представляется прототипом истинного факира – бедняка, который не владеет ничем и которым полностью владеет Аллах [Большаков 2002: 205; Йылмаз 2007: 75; Хисматулин 1999: 90; Шиммель 1999: 30].

Подобная традиция была впоследствии подхвачена и развита суфиями. Главным содержанием суфизма на раннем этапе были аскетизм (ар. зухд, соответственно захид – аскет, подвижник) и аскетическое неприятие мира, «бегство от мира» (ар аль-фирар мин ад-дунья). В ту пору, как и сейчас, отказ от материальных благ был еще и средством выражения социально-политического протеста. Свой скромный образ жизни ранние суфии противопоставляли роскошной и праздной жизни Омейядов и их приближенных. Мусульманские подвижники стремились жить с соответствии со словами Пророка: «Если бы вы знали то, что знаю я, вы бы мало смеялись и много плакали» [Йылмаз 2007: 75, 77; Петрушевский 1960: 316; Шиммель 1999: 33]. Негативное отношение к власти, возникшее в эту эпоху, в значительной степени сформировало настроения, которые будут свойственны благочестивым мусульманам на протяжении всей истории исламской цивилизации: суфии прямо отождествляли власть со злом [Шиммель 1999: 32].

Основным принципом жизни суфиев стал факр («нищета, бедность»), который имел внешнюю сторону – отсутствие средств к существованию, нужда и лишения – и внутреннюю – отсутствие стремления к богатству и свобода от мирских привязанностей. Зачастую акцент делался именно на аскетической стороне суфизма, то есть на полном разрыве с тем, что именуется «миром», и на отказе от себялюбия: «суфизм означает ничем не владеть и ничему не принадлежать» [Шиммель 1999: 21] Суфии при этом ссылались на хадис, согласно которому Пророк как-то сказал: «Моя нищета – моя гордость» [Хисматулин 1999: 93]. С факром связано учение о таваккуль; принцип таваккуль заключался в том, чтобы всецело положившись на Аллаха, не заботиться о добывании пропитания (ар. ризк). Общепринятым обычаем среди нищенствующих суфиев (которых впоследствии стали именовать факирами или дервишами) стало собирать милостыню только на один день, ибо запасаться чем-либо впрок считалось грехом. Весьма интересно, что в суфийских текстах часто почти в дословной передаче встречаются слова Евангелия (Матф. VI, 25-34, Лука XII, 22-30) о птицах небесных, которые не сеют, не жнут и не собирают в житницы, но отец небесный питает их [Петрушевский 1960: 316-317]. Пророк Иса или Иисус предстает суфиям идеальным подвижником, воплощением чистой любви к Богу. В текстах ранних суфиев он выступает как бездомный странник, который учит смирению, душевному покою и милосердию [Шиммель 1999: 35]. Понятно, что нищенство едва ли могло быть совместимо с семейным образом жизни.

Как пишет А. Шиммель, ранние суфии предпочитали сохранять безбрачие. Один из них, Абу Сулейман Дарани (ум. 830 г.) из Дамаска, утверждал, что «той сладости обожания и ничем не нарушаемой покорности сердца, которую может испытывать одинокий мужчина, человеку женатому никогда не ощутить» (цит. по [Шиммель 1999: 37]). Суфии любили рассуждать о том, что семейная жизнь ввергает человека в состояние постоянного беспокойства и отвлекает от поклонения Аллаху, а связанные с ней несчастья рассматривали как «наказание тому, кто предается разрешенной законом похоти» (цит. по [Шиммель 1999: 37]). Знаменитый аскет Ибрахим ибн Адхам, в исламской традиции вошедший в поговорку как пример жизни в бедности, воздержании и уповании на Аллаха (согласно легенде, он был принцем, отказавшимся от власти и богатства, подобно Гаутаме Будде), выразил подобное жизненное кредо в изречении, которое часто цитируется в суфийской поэзии и прозе: «когда человек женится, он садится на корабль, а когда у него рождается ребенок, он терпит кораблекрушение» (цит. по [Шиммель 1999: 37]). Другой известный суфий той же эпохи, Фудайл ибн Ийад (ум. 802), хотя и был женат, считал семейную жизнь одним из величайших препятствий на пути к Аллаху. Кроме того, он вообще избегал людского общества и как-то сказал: «когда наступает ночь, я бываю счастлив, что остался один на один с Богом и ничто не отделяет меня от Него, а когда приходит утро, я впадаю в печаль, ибо мне неприятен вид людей, которые входят в комнату и нарушают мое одиночество» (цит. по [Шиммель 1999: 36]). Из суфиев же того времени, проживших всю жизнь в безбрачии, следует отметить Дауда Таи (ум. 777 г.). Согласно преданию, он был ученым, который выбросил свои книги в воду и посвятил жизнь борьбе с собственными страстями [Йылмаз 2007: 35-36].

Аскетические и мистические настроения захватывали в ту пору не только мужчин-мусульман, но и женщин-мусульманок. Здесь сразу приходит на память имя знаменитой Рабии аль-Адавиййи (ум. 752/3 г.), жившей в Басре и стоявшей во главе мусульманских женщин-подвижниц. Рабиа была рабыней, которую освободил ее хозяин. Она принесла в суровое учение ранних аскетов-захидов эмоциональный элемент самоотверженной любви. Поэтому Х.К. Йылмаз противопоставляет направление зухда, представленное Рабией, и называемое «направлением, основанным на любви», другому направлению, основанному Хасаном Басри (642-728) – «направлению страха и грусти» [Йылмаз 2007: 82-84; Петрушевский 1966: 317; Шиммель 1999: 38].

Любовь Рабии к Аллаху была абсолютной и не оставляла места ни для каких других помыслов или для другой любви. Она всю жизнь прожила в безбрачии. Согласно преданию, весной она закрывала окна, не взглянув на цветы, и погружалась в созерцание Аллаха, который создал и цветы и весну. Эту историю часто пересказывали иранские поэты-суфии [Шиммель 1999: 39].

Аль-Газали в своей книге «Исследование сокровенных тайн сердца» приводит другое предание, связанное с Рабией: «Однажды к Рабие приехали гости и стали разговаривать о земной жизни, порицая ее. Тогда она сказала: «Перестаньте вспоминать о ней и разговаривать, ведь вы бы не стали так много говорить о ней, если бы она не занимала важного места в ваших сердцах. Только тот, кто любит что-то, часто вспоминает это» [Аль-Газали 2006: 146].

Рабиа изливала свою любовь к Аллаху в прекрасных стихах. О Возлюбленный сердец, у меня нет никого подобного тому, что есть в Тебе, поэтому сжалься в сей день над грешницей, которая приходит к Тебе.

О моя Надежда и мой Покой и мое Блаженство,

Сердце мое не может любить никого, кроме Тебя (цит. по [Шиммель 1999:39]).

В другом стихотворении она говорит:

Говоришь: «люблю Аллаха», но продолжаешь противиться ему.

Если бы твоя любовь была настоящей, ты бы покорился Ему. Потому что любящий покоряется тому, кого любит (цит. по [Йылмаз 2007: 84]).

Рабиа до сих пор остается весьма почитаемой среди суфиев личностью, и когда хотят отметить благочестие какой-либо женщины, ее называют «второй Рабией» [Шиммель 1999: 330]. Но она не была единственной святой женщиной того времени, можно назвать еще Аишу, дочь Джафара ас-Садика (шестого имама шиитов, VIII в.), Нафису (жившую на рубеже VIII-IX вв.) из рода Алидов, славившуюся познаниями в теологии, Фатиму из Нишапура (ум. 838 г.) и др. [Петрушевский 1966: 317].

Хасан аль-Басри и Рабиа жили в Ираке, однако сам термин суфиййа для обозначения группы людей появился в Египте в начале IX века, а именно Египет, как напоминает А. Мец, был колыбелью христианского монашества [Мец 1973: 235]. Монашеские традиции не могли не повлиять на складывание суфизма. Так, один из ранних суфиев, Фихр ибн Джабир, совершал далекие путешествия, много общался с христианскими монахами и в возрасте пятидесяти лет уединился в горах близ Дамаска. Его перу принадлежит книга об аскетизме, содержащая, между прочим, одну историю из жизни монахов. Историк Аль-Мукаддиси свидетельствует о существовании в сирийских горах общины отшельников из сорока человек, которые носили власяницы и питались желудями, приготовляя их них муку [Мец 1973: 237 - 238]. В суфийских преданиях часто идет речь о христианских отшельниках, живших в Ираке и горах Ливана, уже в доисламской поэзии арабов встречаются аллюзии на свет, льющийся из кельи пустынника. Встреча с мудрым монахом стала сюжетообразующим мотивом в легендах ранних суфиев: пустынник обычно наставляет героя в истине [Шиммель 1999: 35]. Лучшая исламоведческая работа на тему влияния христианских монахов на мусульман принадлежит перу шведского епископа Тура Андре [Шиммель 1999: 18] Кроме того, велико было значение и наследия гностиков и неоплатонизма. Знаковой в этом плане является загадочная фигура египтянина Зу-н-Нуна (ум. 859 г.).

Надо отметить, что аскетизм и мистицизм встретило враждебное со стороны большинства тогдашних факихов отношение. Это было следствием того, что, как уже указывалось, аскетизм был способом протеста против купающейся в роскоши верхушки, а факихи зачастую служили интересам этой последней. Из их среды, видимо, и произошли многочисленные хадисы с нападками на «чересчур усердствующих» [Петрушевский 1966: 317]. По мере того, как в мусульманском мире обострялась борьба между различными течениями, аналогичным образом фабриковались хадисы, содержащие осуждение «еретиков» от имени Пророка, который будто бы при жизни предсказал появление этих «ересей» (например, хариджитов или кадаритов) и заранее осудил их [Петрушевский 1966: 131].

Ради справедливости следует отметить, что приверженцы суфизма также не отставали и практиковали сочинение хадисов. Суфии использовали множество хадисов, не вошедших в признанные сборники [Петрушевский 1966: 131; Шиммель 1999: 30]. Вопреки неодобрительному отношению со стороны истеблишмента, суфизм продолжал жить и развиваться. На рубеже VIII и IX вв. наряду с суфиями-одиночками, которые предавались подвижничеству и мистическим упражнениями, не оставляя своих постоянных занятий (ремесла, торговли и т.д.), получили распространение «профессиональные» нищенствующие суфии. Их стали называть терминами факир (ар. «бедняк», от факара «быть бедным») или дервиш (перс.). В узком смысле дервиш это нищенствующий аскет-мистик, в более широком смысле термины факир и дервиш употребляются как синонимы слова «суфий» [Петрушевский 1966: 322]).

Стали возникать общежития или дервишские обители, в которых суфии жили постоянно или временно. Эти духовные центры именовались ханака, завия, текке, рибат, даргах. Слово «ханака» (перс.) использовалась в восточных областях Халифата и в Египте. Слово «завия» (ар. «уголок») употреблялось в отношении более мелких обителей, например, мест уединения шейхов. Слово «текке» стали использовать турки как обозначение суфийской обители. Термин «рибат» (ар.), первоначально обозначавший приграничное поселение борцов за веру, мог также употребляться в значении «обитель дервишей». Кроме того, использовался термин «даргах» (ар. «порог, дверь, двор) [Петрушевский 1966: 322; Шиммель 1999: 184].

Обитель суфиев выполняла несколько функций. Во-первых, она была местом постоянного проживания для странствующих. Во-вторых, она служила местом коллективного отправления религиозных практик (намаз – молитва, зикр – радение, саум – пост). В-третьих, в обители происходило общение и дискуссии между представителями различных течений суфизма. В-четвертых, обитель выступала в роли образовательного центра [Хисматулин 1999: 110-111].

В суфийских обителях младшие (мюриды) находились под началом наставника, который именовался «шейх» (ар. «старец, старейшина»), муршид (ар. «ведущий, наставник») или устад (перс. «учитель, мастер») и под его началом проходили обучение. Ученик должен был беспрекословно подчиняться своему учителю, быть «словно труп в руках обмывальщика» [Петрушевский 1966: 322; Хисматуллин 1999: 105].

Постепенно сложились правила суфийского общежития. Первоначально они носили устный и неформальный характер, нов начале XI в. Появляются уже письменные кодексы. Согласно преданию, автором первого кодекса был хорасанский мистик Абу Саид Абу-л-хайр Майхани (967-1049). Этот кодекс содержит предписания совместного проведения всех мероприятий, начиная от совершения намаза и заканчивая приемом пищи и гостей. Данные предписания обосновываются ссылками на Коран [Хисматуллин 1999: 112].

У суфиев того времени было уже развито корпоративное сознание. По словам того же Абу Саида, суфий должен буквально во всем отличаться от обывателей: в еде и сне, речах и походке, даже в манере садиться и вставать. Такой психологический настрой, по-видимому, присущ любому более или менее замкнутому сообществу, живущему общежитием и объединенному общим мировоззрением [Хисматуллин 1999: 113]. Недаром и православных монахов на Руси называли иноками, а слово «инок» буквально значит «иной, не такой, как все» [Христианство 1994: 290].

Суфии, жившие в обителях, практиковали тауба (покаяние), зикр (поминание Аллаха), сабр (терпение), таваккуль (упование на Аллаха), факр (бедность), зудх (аскетизм) [Йылмаз 2007: 127-151]. Как и в христианских и буддистских монастырях, аскетическая ненависть к телу и мирской жизни и добровольные самоистязания высоко ценились в дервишской среде. Согласно легенде, шейх Баязид Бистами так обращался к собственному телу: «нет и нет, о вместилище всякого зла! О нечистое тело, тридцать лет прошло и ты не очистилось, а ведь завтра тебе придется чистым предстать пред чистым (т.е. «Аллахом»)». Шейх Абу-л-Хасан Харакани давал своим мюридам такие поучения: «Старайся голодать как можно больше, и если назначишь себе искус на один день, [голодай] три дня, и если назначишь ты на три дня, [голодай] четыре и прибавляй до сорока дней…» Тот же сурийский наставник учил: «Настает ночь, и люди засыпают, а ты примени к своему телу вериги, власяницу и кожаную плеть, чтобы Аллах всевышний сжалился над этим телом и изрек: «Раб мой, что ты хочешь от этого тела?» «О боже, я хочу тебя!» Он скажет: «Раб мой, оставь это несчастное [тело], я – твой!» [Петрушевский 1966: 326].

Аль-Газали в книге «исследование сокровенных тайн сердца» пишет: «Иса (АС) сказал: «Кто из вас построил бы дом на гребне морской волны? Тот дом – земная жизнь, так не берите же ее себе в жилище!» [Аль-Газали 2006: 142]. А также: «Еще один мудрец сказал: «Была земная жизнь, но меня в ней не было. Уйдет земная жизнь, и меня в ней не будет. Я не привязываюсь к ней, потому что существование в ней – тягость, и обитатели ее пребывают в постоянном беспокойстве и страхе перед исчезновением блага, внезапным несчастьем или смертью, расставляющей все по своим местам» (цит. по [Аль-Газали 2006: 145]). В своем гностическом пафосе суфии не стеснялись в выражениях: «Передают, что Исмаил ибн Аййаш сказал: «Наши друзья называли мирскую жизнь свиньей и говорили: «Отойди от нас, свинья!» И если бы они нашли для нее еще более некрасивое имя, то так бы ее и назвали» [Аль-Газали 2006: 153].

Культ бедности как идеального состояния для суфия занимал важное место в различных течениях суфизма. Многие суфии, подобно представителям нищенствующих орденов католических монахов, считали бедность идеальным состоянием для продвижения по духовному пути и осуждали богатство как основу всяческого греха и себялюбия [Петрушевский 1966: 329]. И для многих обращение к суфийскому пути было связано именно с отречением от богатства.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments