Санскрит, индуизм, тантра (devibhakta) wrote,
Санскрит, индуизм, тантра
devibhakta

КАЛИДАСА. Из поэмы «Рождение бога войны»

Перевод Семена Липкина

Поэма величайшего индийского поэта и драматурга Калидасы (приблизительно V в.) «Рождение бога войны» («Рождение Кумары», «Кумара-самбхава») включает в одних рукописях 8 песен, в других 17. Судя по всему, последние девять песен были дописаны другим поэтом. Сюжет поэмы – заключение брака бога Шивы и богини Парвати, от которого родился бог войны Кумара.
8 песнь посвящена началу брачной жизни Шивы и Парвати и следующим 100 месяцам их счастливых супружеских утех, 9 песнь – зачатию Кумары.

Песнь 8

Женою Шивы сделалась Парвати,
Но охватила робкую тревога, –
Она хотела убежать от бога,
Хоть страстно жаждала его объятий.

Он с ней заговорит, – они ни слова,
Он тронет грудь ее, – она пылает,
Но, чувствуя, что муж ее желает,
Желания чуждалась молодого.

Как бы любовью утомлен, ресницы
Сомкнет он, – припадет к нему средь ночи,
Он улыбнется ей, – закроет очи,
Как будто в небе вспыхнули зарницы.

Она дрожала под его рукою, –
Он руку останавливал нежданно,
Но так всегда случалось, что вкруг стана
Развязывался пояс сам собою.

«Ты услади, – твердили ей подруги –
Возлюбленного, жадного к усладам», –
Но, с ним на ложе оказавшись рядом,
Советов их не помнила в испуге.

О пустяках беседа шла, бывало,
И спрашивал, и ждал ответа Шива,
Но, глядя на любимого стыдливо,
Она безмолвно головой кивала.

Сорвет он ткань с груди, свой взгляд утроит:
Он на челе раскроет третье око, –
Она застынет и, вздохнув глубоко,
Свои глаза ладонями прикроет.

Едва ее обнимет он, – вдоль тела
Беспомощно ее повиснут руки:
Боялась, – Шива причинит ей муки,
Хотя она любви его хотела.

Желала без укусов поцелуя,
И чтоб ей ногу не царапал ноготь:
Себя лишь нежно позволяла трогать,
В любви лишь нехотя себя даруя.

Когда подруги днем ее просили
Поведать, как прошла пора ночная,
Она, стыдясь и дивно замирая,
Молчала в упоительном бессилье.

Увидит в зеркале себя с любимым
Наутро после робкого сближенья, –
И кажутся ей оба отраженья
Единым существом неразделимым.

С отрадою смотрела мать Парвати
На юность, что любимому желанна:
Мать счастливо безмерно, несказанно,
При виде своего счастливого дитяти.

А дочь воистину вкушала счастье!
Сначала наслаждалась поневоле,
Она избавилась от чувства боли,
Неспешно постигая чудо страсти.

Она теснее к мужу прижималась,
Блаженствовала, рядом с ним покоясь,
Руке, срывавшей в нетерпенье пояс,
Уже едва-едва сопротивлялась.

Был каждый час для них необычайным,
Боясь расстаться даже на мгновенье,
Они изведали в самозабвенье
Приверженность к любовным ласкам тайным.

Их сочетала нега золотая,
Друг с другом упивались неустанно:
Рука спешит в объятья океана,
Он пьет, к устам, – нет, к устью! – припадая.

Чтоб насладить жену и насладиться,
Он обучал ее искусству страсти,
И, благодарная за соучастье,
Ему себя дарила ученица.

От боли, нижней губке причиненной
Его зубами, тем она спасалась,
Что ртом горящим холода касалась
Луна, на лбу супруга вознесенной.

Лишь западала в третий раз глубоко,
С ее кудрей слетая, пыль сандала, –
Ее дыханью, что благоухало,
Как лотос, подставлял он это око.

Так во дворце владыки гор, у тестя,
Столь добрый к божеству любви, и полон
Желанья, и желаемый, провел он
Весь месяц с молодой женою вместе.

Расставшись с тестем, горестью объятым
Из-за разлуки с дочерью, Всевластный
С возлюбленной, покорной и прекрасной,
Умчался на быке своем горбатом.

Как ветер, бык летел, преград не зная,
И возвышались груди у любимой,
И бог познал ее ненасытимый
Там, где сияла Меру золотая.

На Мандаре, в ущелье под скалою,
Где Вишну шел, ища уединенья,
Где амритой обрызганы каменья,
Он вился над лицом-цветком пчелою.

Рёв Раваны супруга услыхала, –
И мужа в страхе обняла за шею,
Когда на бурый кряж он прибыл с нею,
А на челе его луна сверкала.

На Малайе блаженную усталость
Почуяла Трехглазого подруга,
Но свежесть приносил им ветер юга,
Пыльца дерев гвоздичных их касалась.

Ударив лотосом его, – был весел
Возлюбленный, – она разоблачалась,
Смежив глаза, и в воду погружалась,
И рыбки поясом вились вкруг чресел.

Достойными и дочери Пуломы,
Он украшал ее цветами рая.
Апсары, вожделея и пылая,
Смотрели на него, полны истомы.

Так наслаждался мощный бог усладой
Земной и в то же время неземною,
Потом нашел прибежище от зноя
Под сенью рощи, веющей прохладой.

Сказал: «Взгляни, – на скалах и на речке
Неравномерны тьмы и света пятна:
Гора при лунном свете, вероятно,
Напомнит нам слона во время течки.

Вот лотос белый, что приятен взору,
Устав от пчел, жужжащих беспощадно,
Сей желтый лунный сок впивает жадно
И раскрывается в ночную пору.

Смотри, – повисло лунное сиянье
На дереве волшебном, но нежданно
Развеял ветер существо обмана:
Сияньем притворилось одеянье!

Мне кажется, – тебе собрать не трудно,
За каплей каплю, лунное свеченье,
Упавшее на каждое растенье,
И волосы свои украсить чудно.

Здесь Месяц, трепетным владея диском,
Со звездочкой соединился юной:
Невинная страшится страсти лунной –
Возлюбленный впервые стал ей близким!

Как мякоть сахарного тростника, ланиты
Твои сверкают свежей белизною,
Но ты на небо смотришь, – и луною
Так восхитительно они облиты!

“Вкуси, – тебя богиня ночи просит, –
Вина, рожденного волшебным древом:
Оно отраду юношам и девам
В сосуде – в камне солнечном – приносит!”

Твой рот, благоухая, пламенеет,
И страсть в глазах пьянит природным хмелем –
К чему ж вино с его пустым весельем
Тебе, из-за кого твой муж пьянеет?

Но дар богини ты прими как благо.
Испей вина любви из камня-кубка!» –
Так Шива говорил подруге хрупкой
И напоил ее волшебной влагой.

Как амра скромнолиственная властью
Творца внезапно обретает чары
Обильного цветенья сахакары –
Жена зажглась чарующею страстью.

Забыла стыд, присущий ей дотоле,
И над собою две признала власти:
Супруга власть и власть пьянящей страсти, –
Ей было сладко у двоих в неволе!

Глаза блуждали, речь была невнятна,
На лбу ее блестели капли пота,
Не ртом, а взглядом, жаждущим чего-то,
Он пил ее, пил долго, многократно.

Ее он поднял с поясом повисшим,
Отнес жену в укромные покои,
И круглых бедер бремя дорогое
Могло сравниться с даром наивысшим!

На лебедеподобном покрывале,
Казавшимся прибрежьем Ганги чистым,
Они вдвоем на облаке волнистом,
Как Месяц со звездою, возлежали.

Лишь на рассвете, над подругой сжалясь,
В кольце объятья бог неутоленный
Дал отдых ей, любовью истомленной,
И томно веки у нее смежались.

Проснулся бог, чью мудрость хвалят мудро,
Проснулись лотосы, вода в запруди,
Кимнары – полукони-полулюди –
Благословили радостное утро.

Родившийся на гималайских склонах,
Примчался ветер, запахами вея
Цветов и вод озерных и лелея
Ослабивших объятия влюбленных.

Одежду ветер распахнул некстати,
Следы ногтей явил на бедрах смело!
Когда она прикрыть пыталась тело,
Влюбленный бог удерживал Парвати.

Он видел покрасневшие от бденья
Ее глаза, и лик ее желанный,
И рот, и над бровями знак багряный,
И волосы, не знавшие стесненья.

Чета и днем постель не покидала,
И ни на миг не прерывалась ласка,
И с ног возлюбленной сходила краска,
Пятная скомканное одеяло.

Он упивался уст ее нектаром,
И чем он больше пил, тем жаждал боле,
Он стал незримым для богов по воле
Любимой, запылавшей нежным жаром.

Как ночь одна, сто месяцев промчались,
Но как огонь в глубинах океана,
Водой питаясь, жаждет постоянно, –
Так близостью они не насыщались!

Песнь 9

Любимая – лотоса белый цветок,
А Шива – пчела, что нектара взыскует.
С ней слившись, услышал он: голубь воркует,
Внезапно влетевший в укромный чертог.

Он перлы разбрасывал томных речей,
Как бы подражая красавицам страстным,
Глаза округлял он с мерцанием страстным,
Красуясь изогнутой шеей своей.

На кончиках ног у него завитки
И лунного цвета его оперенье.
Кружился, расхаживал он в опьяненье,
И были кружения эти легки.

Сперва был обрадован бог: «Предо мной –
От Камы и Рати гонец вожделенный.
Из озера он прилетел, – сгусток пены, –
Где плещется Кама со Страстью-женой!»

Но в нем божество распознал он потом:
То Агни явился к нему, но обличье
Избрал он теперь голубиное, птичье!
Был Шива рассержен подобным послом.

Свой истинный облик приняв, бог огня,
Трясясь от испуга и голос понизив,
Ладони почтительно к сердцу приблизив,
Сказал: «Не сердись, властелин, на меня!

Весь мир возглавляется мудро тобой.
Богов осенил ты своей благодатью.
К тебе, побежденные демонской ратью,
Ведомые Индрой, взываем с мольбой.

Слиянный сто месяцев с телом жены,
Ты лаской любовной сто месяцев занят,
Но Индра тревожится, – гибель настанет,
И боги, не видя тебя, смущены.

Служить, о Владыка, тебе мы хотим,
Меня громовержец послал грознолицый,
А с ним – и все боги, и в облике птицы,
О Мудрый, предстал я пред взором твоим.

Прости нам вину и не гневайся впредь.
Подумай: враждебною ратью разбиты,
Лишившись твоей вековечной защиты,
Могли ли мы дольше отсрочку терпеть?

Будь милостив, сына создай ты для нас,
Чтоб славился доблестью, мощью военной,
Чтоб Индра остался защитой Вселенной,
Чтоб войско богов он от гибели спас».

Внимая разумному богу-послу,
Обрел Миротворец в душе своей милость,
К моленьям богов его сердце склонилось,
И горы воздали Владыке хвалу.

И, бога отринув, внушавшего страсть,
Задумался Шива о том, кто прославит
Бессмертных, кто Тараку-беса заставит
Пред Индрой на поле сражения пасть.

Всезнающим будучи богом, он мог,
С Парвати сливаясь, удерживать семя:
Одной лишь услады желал он все время, –
Не ради потомства любил ее бог!

Прервал он соитье, сверкая светло,
И семя, не ведая лона подруги,
Зажглось, как огонь при скончании юги,
И в тело могучего Агни вошло.

Как зеркало, Агни блистал чистотой,
Но только наполнился он изобильным
Тем семенем, Шивой испущенным сильным, –
Оно словно дым заклубилось густой, –

Тотчас же он в темный окрасился цвет,
Как ясное зеркало, что ненароком
Слезами испорчено – мутным потоком…
Теперь-то потомство родится на свет!

Но, глядя с обидой на бога-посла,
Услады телесной лишенная, в гневе
Воскликнув: «Да будешь ты с дымом во чреве!» –
Парвати владыку огня прокляла:

«Отныне ты всепожирающим стань,
И, миром отвергнутый, как прокаженный,
Да ужас внушишь ты земле пораженной
И в темную ночь, и в рассветную рань!»

Как лотос, что сморщился, холод познав,
Как месяц ущербный на небе ненастном, –
Был семенем обезображен ужасным
Бог Агни, – и быстро ушел, запылав.

Парвати в смущенье поутпилась вдруг,
Своей устыдившись обиды телесной,
Но чувственностью изукрасил прелестной
Слова утешенья влюбленный супруг.

Размазалась каплями пота у глаз
Две тонких черты, черной сделаны краской,
Но Шива набедренной смятой повязкой
Их стер, – и улыбка Парвати зажглась.

Лицо ее – лотоса белый цветок –
Росинками пота покрылось, но Шива
Росинки ладонью убрал терпеливо, –
То веера веял ночной ветерок.

Роняя цветы, распустилась коса,
И ей на плечо при сближенье упала,
Но Шива гирляндой алее коралла,
Цветами, украсившими небеса,

Связал ее косу, – супруг, чье чело
Луною украшено, силой дарящей,
Вместилищем амриты животворящей, –
И та диадема сверкала светло.

Он мускусом вывел на милой скуле
Полоску – как будто строку заклинанья,
Чтоб страстного бога любви и желанья
Развеялась бурная власть на земле!

К ушам прикрепил ей колеса серёг,
И стало лицо ее как колесница, –
Казалось, что с луком натянутым мчится
Любви и желанья стремительный бог.

Он ей ожерелье на шею надел, –
Оно, словно Ганга свята, блистало,
И сходством с лианой оно обладало,
И был у жемчужного славный удел:

Спускаясь к груди, два чудесных соска
Оно прикрывало, и грудь возвышалась
Двухолмною Меру, и к ней прикасалась
Лиана, – нет, Ганга, святая река!

Едва лишь двух ягодиц круглых плоды
Набедренною обвивал он повязкой
И видел: положены жаркою краской,
Ногтей его свежие рдели следы, –

Казалось, что враг его – чувственный бог –
Силками желанья обвязывал разом
Его прихотливо мятущийся разум,
Который, как в путах олень, изнемог.

Из глаза, что был в середине чела,
Для глаз ее краску он взял почернее,
Свой палец потом приложил к синей шее, –
И с пальца вся черная краска сошла.

Окрасил, – чтоб стали нежней и милей, –
Он ножки красавицы краскою красной,
И вымыл он руки в той Ганге всевластной,
Струящейся меж его темных кудрей.

Он зеркало взял и потер о свое
Пахучей травой умащенное тело,
Чтоб ясно подруга себя разглядела, –
Родная, как собственное бытие!

Узрела она сладострастных утех
Следы, нанесенные пылким супругом,
На бедрах нагих – и с притворным испугом
Отпрянула, и зазвенел ее смех.

Украшена мужем, в зеркальном стекле
Увидев свою обнаженную прелесть,
Сказала, – а щеки ее загорелись:
«Красивее женщины нет на земле!»

Настала пора – к госпоже дорогой
Служанки вошли, улыбаясь в покои,
Украсили тело ее молодое,
А Шива сжимал его властной рукой.

Придворных певцов раздались голоса,
Хваленья свои вознесли полубоги, –
В честь Шивы, что счастлив был в тайном чертоге,
Звенели и пели ручьи и леса.

Прислужник вошел, улучив нужный миг,
О сонме богов доложив господину:
Его почитая, взошли на вершину –
Да видит их верность Владыка владык!

Взял за руку Дочь Гималаев супруг,
И, выйдя, предстал он с красавицей горной,
С той лебедью белой, царицей озерной,
Пред сонмом богов, что толпились вокруг.

Их Индра привел, возглавляющий рать,
И боги, сложив перед грудью ладони,
Почтили Владыку в безмолвном поклоне
И трех мирозданий прекрасную мать.

С женою воссел на быка властелин,
У коего бык нарисован на стяге,
Богов отпустил, – да пребудут во благе, –
Помчался над травами гор и долин.

А бык его двигался мысли быстрей,
Меж тем на повозках летающих боги
Приветствовали на небесной дороге
Того, кто всех выше, стильней и мудрей.

Впивающий Ганги небесный поток,
Ласкающий женщин на ложе, усталых
От бурных любовных утех, обвевал их, –
Парвати и мужа ее, – ветерок.

На гору Кайласу спустился с женой
Владыка, – на кряж, где несметные змеи
Блестели, виясь, как у Шивы на шее,
Как Шива, Кайласа венчалась луной.

Кристаллы горы – словно сотни зеркал,
И каждой из женщин небесных казалось,
Что то не она в зеркалах отражалась, –
Что друг не ее, а другую ласкал!

Казалось, что множились луны кругом,
Свеченье играло на каждом кристалле, –
Иль капельки мускуса вдруг заиграли
На теле возлюбленной полунагом?

А если вожатый – разгневанный слон –
Себя в кристаллическом видел разломе,
Он думал: другой возле самки в истоме –
И камни клыками он бил, разъярен.

Когда среди горных зеркальных громад
Небесные жены на звезды смотрели,
Казалось им, что жемчуга ожерелий
Распались во время любовных услад.

Когда на вершину всходила луна, –
В ней судха – напиток богов – заключалась, –
Как бы диадемой Кайласа венчалась,
И Шиве гора становилась равна.

Богам, возжелавшим красавиц нагих,
Когда все четы умножались в зерцале, –
Казалось: их жены другие ласкали,
И сами они обнимал других.

Не ведая устали, ночью и днем,
Владыка, охваченный страстью к богине,
На той кристаллической горной вершине
Любви предавался, пылая огнем.

Пойдут ли туда, где струится родник –
Сжимал ее крепким объятием Шива,
Лаская, Парвати, смеялась игриво,,
А спереди двигался их проводник.

А Бхринги, как Шивы приказывал взор,
Плясал, чтобы радость доставить Парвати.
Был зуб его каждый подобен лопате,
Дрожал хохолок, длинный клюв был остер.

Плясала, – звенела под нею тропа, –
Злых духов владычица, черная Кали,
Чьи зубы губительный яд источали,
Вкруг шеи болтались на ней черепа.

Страшилищ движеньями потрясена,
Их рева боясь и пугаясь их пляски,
У мужа ища покровительства, ласки,
К нему прижималась всем телом жена.

Двух полных грудей ощутив круглоту,
В неистовство он приходил, возбужденный
Желаньем, и, богом любви опьяненный,
С любимой сливался средь рощи в цвету.

Внимая певцам на Кайласе-горе,
Был счастлив Владыка с женой дивногрудой.
Причуда сладчайшей сменялась причудой,
И было блаженство в любовной игре.

Калидаса. Избранное: Драмы и поэмы. – М.: Худож. лит., 1973. – С. 335-349.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments